Хэльга Хэлсиен — Элли [Олли] Кингфишер (tec_tecky) wrote,
Хэльга Хэлсиен — Элли [Олли] Кингфишер
tec_tecky

Флора Олломоуц: Борис Пастернак «Сестра моя — жизнь», Поверх барьеров, Часть I

Видео смотрите непосредственно в посте, так как по техническим причинам при переходе на страницу яндекс-видео, его не будет видно.
Перепост возможен, при перепосте также в самой записи видео будет работать





Здравствуйте!

Итак, мы начнем нашу вторую встречу «Прикосновение к поэзии» цикла бесед, посвященных Б. Л. Пастернаку, его жизни и поэзии, который называется «Сестра моя - жизнь».
Я много думала, как мне начать разговор на сегодняшнюю тему и, казалось бы, когда все уже было готово и я, вроде как отлично понимала, как, все оказалось совсем не так, как казалось. Буквально за какое-то очень короткое время до нашего разговора я поняла, что мое состояние и то, как я подхожу к этой беседе, уже слово в слово выразил Б. Л. в своем описании того, как он впервые входил в Марбург, университетский город, решивший, как оказалось и как мы сегодня увидим, его судьбу. То есть я замечу – потому что это важно – это не совсем тот случай, когда мы, читая, узнаем собственные мысли и чаяния, выраженные, сформулированные другим автором. «Ах, вот это же то, что я как раз думал». Нет. Скорее, в том, как он представляет нашим глазам свой приезд в Марбург, он явил образ, очень похожий на то, каким я бы могла описать наш заход к сегодняшней беседе.
«Я стоял, заломя голову и задыхаясь. Надо мной высился головокружительный откос, на котором тремя ярусами стояли каменные макеты университета, ратуши и восьмисотлетнего замка. С десятого шага я перестал понимать, где нахожусь. Я вспомнил, что связь с остальным миром забыл в вагоне и ее теперь вместе с крюками, сетками и пепельницами назад не воротишь. Над башенными часами праздно стояли облака. Место казалось им знакомым. Но и они ничего не объясняли. Было видно, что, как сторожа этого гнезда, они никуда отсюда не отлучаются. Царила полуденная тишина. Она сносилась с тишиной простершейся внизу равнины. Обе как бы подводили итог моему обалденью. Верхняя пересылалась с нижней томительными веяниями сирени. Выжидательно чирикали птицы. Я почти не замечал людей. Неподвижные очертанья кровель любопытствовали, чем все это кончится».
Вот, приблизительно, в каком положении, уверяю вас, мы все сейчас находимся, даже если пока не у всех от этого кружится голова.
Но мы уже начали двигаться по пути, который называется «Сестра моя - жизнь».
Для того, чтобы нам двигаться по этому пути дальше, а я напомню, что мы двигаемся в буквальном смысле по перспективе жизни, которую он однажды назвал сестрой, нам необходимо – особенно для тех, для кого сегодняшняя встреча, формально вторая, является первой, нам необходимо оказаться в той точке, где мы остановились в прошлый раз. И еще нам необходимо вспомнить и вновь вернуться к тому, как именно мы договорились двигаться по этому пути.
А в прошлый раз мы договорились вот о чем. О том, что, постоянно размышляя о том, что именно составило, наполнило и претворило его жизнь и поэзию, и пристально и внимательно рассматривая это, мы будем ориентироваться не на наши собственные представления о том, как бы это по нашему впечатлению или предположению было или могло бы быть, а будем ориентироваться только и исключительно на то, что сам Б. Л. об этом думал и сказал. Иначе, без этого доверия автору, без доверия ему самому и без внимательного и открытого восприятия его собственного понимания и его собственных свидетельств о его жизни, мы говорили бы не о нем, а о ком-то другом, и тогда наше предприятие или, если хотите, приключение, оказалось бы наполненным совершенно какими-то иными смыслами.
То есть, я повторюсь, наша с вами задача за время наших бесед – и, к счастью, время нам это позволяет – избежать поверхностности и посмотреть на эту жизнь изнутри самой этой жизни. А для этого есть единственный способ – то, что называется «спросить его самого». Ну то есть, задавая вопрос, стараться найти ответ в самой его жизни, то есть у Б. Л., у него самого.

А о жизни и поэзии – если нам ради экономии времени пропустить весь путь нахождения этих определений – он нам сказал следующее.
Б. Л. писал, когда пояснял смысл посвящения «Сестры моей - жизни». Книга посвящается Лермонтову. «Я посвятил «Сестру мою - жизнь» не памяти Лермонтова, а самому поэту, как если бы он еще жил среди нас, - его духу, все еще действенному в нашей литературе. Вы спрашиваете, чем он был для меня летом 1917 года? – Олицетворением творческой смелости и открытий, началом повседневного свободного поэтического утверждения жизни» (письмо к Юджину Кейдену – переводчику, в частности, «Евгения Онегина», перевод которого считается лучшим в английском языке, от 22 августа 1958 года).
И вот это «начало повседневного (то есть ежедневного) свободного (то есть ничем не стесненного) поэтического утверждения жизни» чрезвычайно важно для нас.
В чем состоит утверждение жизни вообще, мы тоже найдем у Б. Л. в романе «Доктор Живаго»:
«Переделка жизни! Так могут рассуждать люди, хотя, может быть, и видавшие виды, но ни разу не узнавшие жизни, не почувствовавшие ее духа, души ее. Для них существование - это комок грубого, не облагороженного материала, нуждающегося в обработке. А материалом, веществом жизнь никогда не бывает. Она сама, если хотите знать, непрерывно себя обновляющее, вечно себя перерабатывающее начало, она сама вечно себя переделывает и претворяет, она сама куда выше наших с вами тупоумных теорий».
Пояснить эту мысль помог старшего сына Бориса Пастернака – Евгений Борисович Пастернак, собравший и «Материалы для биографии» и издавшего большую часть всего изданного, включая и полное собрание сочинений издания 2006 года.
Евгений Борисович пишет –
«Таким образом, отчет о его формировании тоже становится примечанием к написанному им самим о том, как в его «отдельном случае жизнь переходила в художественное претворение, как оно рождалось из судьбы и опыта».

И вот, вспомнив все это, мы теперь можем вернуться к той точке, где мы остановились в прошлый раз. И для этого нужно вернуться к тому стихотворению, которое привело нас в эту точку.

Так начинают. Года в два
От мамки рвутся в тьму мелодий,
Щебечут, свищут, - а слова
Являются о третьем годе.

Так начинают понимать.
И в шуме пущенной турбины
Мерещится, что мать - не мать,
Что ты - не ты, что дом - чужбина.

Что делать страшной красоте
Присевшей на скамью сирени,
Когда и впрямь не красть детей?
Так возникают подозренья.

Так зреют страхи. Как он даст
Звезде превысить досяганье,
Когда он фауст, когда фантаст?
Так начинаются цыгане.

Так открываются, паря
Поверх плетней, где быть домам бы,
Внезапные, как вздох, моря.
Так будут начинаться ямбы.

Так ночи летние, ничком
Упав в овсы с мольбой: исполнься,
Грозят заре твоим зрачком.
Так затевают ссоры с солнцем.

Так начинают жить стихом.

Кстати, замечу, что это стихотворение – третье в цикле, который называется, общий титул которого «Я их мог позабыть» - причем без знака препинания в конце. То есть это некое утверждение – «Я их мог позабыть».

НЕОБЫЧАЙНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ,
БЫВШЕЕ С ВЛАДИМИРОМ МАЯКОВСКИМ
ЛЕТОМ НА ДАЧЕ
(Пушкино, Акулова гора, дача Румянцева,
27 верст по Ярославской жел. дор.)
В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла —
на даче было это.
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой горою,
а низ горы —
деревней был,
кривился крыш корою.
А за деревнею —
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце а́ло.
И день за днем
ужасно злить
меня
вот это
стало.
36
И так однажды разозлясь,
что в страхе все поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
«Слазь!
довольно шляться в пекло!»
Я крикнул солнцу:
«Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут — не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!»
Я крикнул солнцу:
«Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!»
Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
Хочу испуг не показать —
и ретируюсь задом.
Уже в саду его глаза.
Уже проходит садом.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца масса,

ввалилось;
дух переведя,
заговорило басом:
«Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи́ гони,
гони, поэт, варенье!»
Слеза из глаз у самого —
жара с ума сводила,
но я ему —
на самовар:
«Ну что ж,
садись, светило!»
Черт дернул дерзости мои
орать ему, —

сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь — не вышло б хуже!

Но странная из солнца ясь
струилась, —
и степенность

забыв,
сижу, разговорясь
с светилом постепенно.

Про то,
про это говорю,
что-де заела Роста,
а солнце:
«Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
А мне, ты думаешь,
светить
легко?
— Поди, попробуй! —
А вот идешь —
взялось идти,
идешь — и светишь в оба!»

Болтали так до темноты —
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На «ты»
мы с ним, совсем освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
«Ты да я,
нас, товарищ, двое!

Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить свое,
а ты — свое,
стихами».

Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой пала.
Стихов и света кутерьма —
сияй во что попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.

Вдруг — я
во всю светаю мочь —
и снова день трезвонится.

Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!

«Так начинают споры с солнцем»
Смотрите, что произошло в этом стихотворении. Сначала бунт. Да еще какой. Бунт человека по отношению к самому главному, к тому, что дает жизнь. Потом – приход этого начала жизни в беседу с человеком. Его добрый совет – «Ладно, не горюй, смотри на вещи просто!» И после этого объединение человека с солнцем. То есть обретение человеком тех же свойств и той же работы, которые проявляет и которые выполняет солнце. Вот, начиная говорить, я предупреждала и неслучайно говорила, что нам сегодня всем придется «заломить голову» под «головокружительным откосом».
«Как начинают быть стихом». То есть как становятся поэтом. И вот тут, я просто должна нас всех предупредить о том, что нам предстоит уже именно сегодня, во время нашей сегодняшней встречи. А предстоит нам совершенно невероятной сложности и в альпинистском смысле крутизны путешествие, подобно тому «головокружительному откосу», у подножья которого стоял Б. Л., «заломя голову и задыхаясь» в первый день своего приезда в Марбург, город-университет, в который он вошел студентом-философом, а ушел из которого в жизнь поэтом. Почему? Потому что нам за 1,5-2 часа предстоит пройти, увидеть и постараться осознать, что такое происходит с человеком, чтобы он стал поэтом, что делает человека поэтом, и как это произошло именно с конкретным человеком, как начал жить стихом и стал поэтом Б. Л. Пастернак. И проследить это равно как на событиях так называемой реальной жизни, так и на его произведениях. А мы договорились, что это – явления одного порядка. И различать, где так называемое событие, и где так называемое стихотворение – невозможно. Потому что стихи – это и есть биография поэта, претворяющая в своих формах события именно его конкретной жизни. Не только повседневных, если угодно, «бытовых» событиях «насущных видимо текущей» реальности, но и тех событиях, которыми являются метаморфозы личности в течение жизни. Если угодно, каждая новая мысль является поступком и событием в жизни. Таким образом, все, написанное и сказанное художником является фактами его биографии наравне с теми датами и адресами, которые мы можем заметить и отфиксировать, следуя методу биографического анализа.
Наша сегодняшняя встреча называется «Поверх барьеров». Это – название сборника стихов, судьба которого была сложной и неоднозначной. В этот сборник вошли стихи, написанные поэтом в 1915-1916 годах. И впервые «Поверх барьеров» были изданы в канун 1917 года. Но потом, через 12 лет, в 1928 году сборник был очень основательно переработан, Б. Л. подверг стихи грандиозной, строгой, основательной, кардинальной правке и в таком виде последней редакции они теперь и входят в первый том всех сборников.
И вот об этой переделке он писал в дарственной надписи А. Е. Крученых 9 декабря 1946 г.:
«С течением лет самое, так сказать, понятие «Поверх барьеров» у меня изменилось. Из названия книги оно стало названием периода или манеры, и под этим заголовком я впоследствии объединял вещи, позднее написанные, если они подходили по характеру к этой первой книге, т. е. если в них преобладали объективный тематизм и мгновенная, рисующая движение живописность».
«Мгновенная, рисующая движение живописность».
И вот тут важно заметить, что «Поверх барьеров» из названия книги стало названием периода и манеры. И эти «период и манера» (то есть время жизни и способ) проходили, осуществлялись в положении «Поверх барьеров» и означали «мгновенную рисующую движение живописность». Насколько «Поверх барьеров» - это положение, локация или движение, находим у самого Б. Л. в стихотворении «Петербург»:

Чертежный рейсфедер
Всадника медного
От всадника — ветер
Морей унаследовал.

Каналы на прибыли,
Нева прибывает.
Он северным грифилем
Наносит трамваи.

Попробуйте, лягте-ка
Под тучею серой,
Здесь скачут на практике
Поверх барьеров.


И видят окраинцы:
За Нарвской, на Охте,
Туман продирается,
Отодранный ногтем.

Петр машет им шляпою,
И плещет, как прапор,
Пурги расцарапанный,
Надорванный рапорт.

Сограждане, кто это,
И кем на терзанье
Распущены по ветру
Полотнища зданий?

Как план, как ландкарту
На плотном папирусе,
Он город над мартом
Раскинул и выбросил.

То есть это именно движение. Мало того, описание его выражено еще и в императиве брошенного собеседнику вызова «Попробуйте, лягте-ка Под тучею серой, Здесь скачут на практике Поверх барьеров».
И здесь можно сказать, что, коль скоро это движение – а как еще можно назвать движение «Поверх барьеров»? – полет, то нам предстоит в буквальном смысле «разбор полетов», т. е. в буквальном смысле головокружительное предприятие без всяких на то гарантий.
Чрезвычайно важно заметить, что именно в сборнике «Поверх барьеров» содержится стихотворение, которое в своей емкой и относительно прозы сжатой форме содержит собственно саму историю того, как из человека и студента-философа родился поэт. И это осуществлено – то есть написано – именно «мгновенной, рисующей движение живописностью» «Поверх барьеров».
И вот теперь нам необходимо задуматься над тем, что такое существует в мире, что позволяет человеку родиться в новом качестве, например, стать поэтом, преодолевая все препятствия, то есть «на практике поверх барьеров».
И тут я предлагаю пойти некоторым образом по обратной перспективе. То есть рискнуть и утвердить, что это и с чем нам предстоит иметь дело. Что явление, которое преобразует, рождает и дает новую жизнь, которое «скачет на практике поверх барьеров», иными словами, «все преодолевает» - ничто иное, как Любовь. Или, если угодно, Эрос. А еще иными словами - Познание.
Почему я рискую это утверждать, в первую очередь, опеределяют два момента. Первое – это аксиома, которая догонит нас раньше, чем мы успеем в этой точке остановиться. Если мы говорим о рождении человека, мы не обманем себя, если скажем что нет другой такой силы или явления, которое приводит к рождению. Человека к рождению приводит только Эрос. И второе - поскольку мы говорим о том, что поэт и человек – это одно и то же, то можем осмелиться утверждать, что и поэта рождает только и исключительно Эрос, потому что Эрос рождает все. И поэт рождается по принципу Эроса. И именно Эрос является ключом к самому себе. Ведомый эротическим началом человек получает этот ключ познания. И чрезвычайно важно, как и со всем, что попадает в распоряжение человека, каков будет выбор и как он, человек, этим распорядится.
И вот тут очень важно заметить, что, если здесь может закрасться предположение, что мы сейчас будем противопоставлять Эрос и Любовь, выражаемые в половом влечении, желании и соединении людей в любовном акте и говорить о том, что где-то вдали от них существует так называемая «высокая» Любовь, отдельная от в них выраженном Эросе, то это то, с чем за эти 2 часа нам предстоит расстаться.
Поскольку это понятие вообще нерасторжимо. И как это проявляется в реальной жизни, мы сейчас будем шаг за шагом смотреть. И тут я снова должна предупредить, нам предстоит сделать очень много и, прежде чем мы увидим подтверждение всему сказанному, предстоит проделать огромный путь и быть терпеливыми, потому что предстоит понять, практически, непонятное.
Тут важно увидеть, в какой точке биографии Б. Л. мы сейчас находимся. А это период – период сомнений. И чрезвычайно мучительных. Это период юности, с 18 до 22 лет. Это тот самый период, в который Любовь и Познание становятся ключевыми, основными, ведущими, самыми жгучими, самыми болезненными и в то же время самыми окрыляющими началами – когда человек получает их в свое распоряжение и в его природе и в его задаче найти на всю дальнейшую жизнь способ, как с ними обходиться.
По воспоминаниям Александра Леонидовича, «с некоторых пор, почти тотчас же после окончания гимназии, Борис стал от нас как-то отделяться, продолжая однако жить со всеми. Он не обо всем нам рассказывал, что его занимало, часто мы совершенно не понимали и не знали даже, чем он занят, что его увлекает, что интересует».
В жизни произошло следующее. Разрыв с музыкальной не успевшей начаться карьерой, требовал определяться с тем, куда идти дальше и чему учиться. Еще за два года до того решающего разговора со Скрябиным, когда с музыкальной карьерой было покончено, 16 июня 1908 года, после окончания гимназии, Борис подал прошение ректору Московского университета о принятии в число студентов первого курса по юридическому факультету, куда и был зачислен 1 августа. И несмотря на то, что до решающего разговора со Скрябиным было еще два года, именно тогда, при поступлении Бориса в университет, Скрябин уже, можно сказал, начал выполнять эту судьбоносную в буквальном смысле поворачивающих и преображающих жизнь событий роль. В «Материалах для биографии» читаем: «Узнав, что Пастернак поступил на юридический факультет ввиду его легкости, и уловив, вероятно, его недовольство этим, что не требовало особой проницательности, Скрябин, зная склонность юноши к теоретическим построениям*, посоветовал ему перевестись на философское отделение историко-филологического факультета».

* Теория по-гречески – «созерцание вещей невидимых».

А 2 мая 1909 года Борис составил прошение декану историко-филологического факультета о зачислении студентом второго курса с осеннего семестра 1909 года.
И далее, что из себя представляли следующие два года, в которые вошли и расставание с музыкой как карьерой и непрерывающиеся даже в этот период – а, скорее, тем более, поскольку расставание с тем, что составляло всю жизнь, не может проходить в одночасье и в данном случае это было не так, и также поиски себя во всем и смыслов вообще, об этом можно судить по выдержкам из писем, написанных в разное время за эти два года:

Продолжение в ч. 2



Tags: Борис Пастернак, литература, личность, любовь, поэзия
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments