Хэльга Хэлсиен — Элли [Олли] Кингфишер (tec_tecky) wrote,
Хэльга Хэлсиен — Элли [Олли] Кингфишер
tec_tecky

Флора Олломоуц: Борис Пастернак «Сестра моя — жизнь», Начальная пора, Части I и II





Здравствуйте!

Сегодня мы начинаем цикл встреч, а я бы сказала – бесед «Прикосновение к поэзии». Мы будем говорить о поэзии Бориса Леонидовича Пастернака, о нем и его жизни, что следует из названия всего цикла наших бесед, который называется «Сестра моя - жизнь».
И сегодняшняя наша встреча неслучайно называется «Начальная пора», потому что в ней нам предстоит не только начать читать стихи и прозу Бориса Пастернака – которая не менее поэтична, чем его стихи – но и для начала понять не только о ком и о чем, но и как мы будем говорить. И для этого я должна предупредить, что для начала нам необходимо какое-то время поговорить прозой. Потому что есть моменты, которые нам необходимо прояснить именно прежде, чем начать читать стихи. То есть стихи будут, но попозже. Сейчас мы в начале. И я бы даже сразу предложила нам, скажем так, сменить настройку, перенастроить восприятие слова «Начало» и посмотреть на него не только как на обозначение начала движения, пути, старта, что крайне важно для нас сегодня, но и воспринять «Начало» и в другом его значении, то есть как основную, первейшую суть чего-либо. И, говоря словами Б. П., воспринять его как «начало повседневного свободного поэтического утверждения жизни».
[И мы сейчас поймем, почему]
И мы сейчас поймем, почему.

С одной стороны, тема, действительно, огромна. Как правило, принято говорить об отдельных темах творчества и жизни Б. Л. – «Поэтика Пастернака», «Борис Пастернак в воспоминаниях современников», «Ранний Пастернак», «Поздний Пастернак» и, всегда отдельно, «Доктор Живаго» и история Нобелевской премии. И всё это, безусловно, жизнь Б. П.

И, как правило, в таких беседах и дискуссиях мы имеем дело с наблюдением его жизни и творчества и представлением о них в буквальном смысле с точки зрения, с ракурса рассматривающего, то есть с позиции наблюдателя, и, как правило, с их оценкой. Ну, то есть не секрет и не редкость услышать, что его синтаксис и выбор лексики так сложен и настолько отличается от так называемой «естественной» речи, что не только понять, но и порой расслышать сказанное им невозможно. Что Б. Л. – личность настолько противоречивая, что людям порой трудно понять, как же к нему относиться – восхищаться как поэтом или возмущаться как человеком. Что история с «Доктором Живаго» и Нобелевской премией – это игры политического театра, а сам роман, так же как и личность автора, вызывает крайне противоречивые чувства.

Противоречия – то есть некая двойственность, сочетание в одной точке несочетаемых вещей – определенно составляют очень важный элемент картины этой жизни, которую поэт столь небывалым, никогда до него в русской литературе – и я хочу подчеркнуть это, именно в русской литературе - не происходившим образом, назвал «Сестрой».
Вообще вот это отчаянно свободное, вольное и независимое обращение со смыслами и его очевидно сфокусированное на собственной личности внимание тоже многих поражало и поражает до сих пор. Потому что, мало того, что он мог назвать и назвал жизнь «сестрой», а что он был также и способен говорить о себе так, как другой не решился бы. Как писала Анна Андреевна Ахматова:

«Прямо перед окном, где когда-то

Он поведал мне, что перед ним
Вьется путь золотой и крылатый,

Где он Вышнею волей храним».


Что это? Дерзость, надежда, преувеличенная самооценка или обостренное самосознание личности, очевидно, в своей собственной истории изменившей мир – то есть мы очевидно о Б. П. как о каждом великом поэте можем сказать «Мир уже никогда не будет таким, каким он был ДО Пастернака» - а значит личности, осознающей этот свой потенциал?
Кстати, он прекрасно это осознавал и понимал и прекрасно слышал, как мир реагирует на эту его сосредоточенность на себе:
«Но, может быть, врет внутренний голос? Может быть, прав страшный мир?» - пишет он в «Охранной грамоте». - "Этот? Повесится? Будьте покойны".- "Любить? Этот? Ха-ха-ха! Он любит только себя" (мы еще вернемся к этой цитате).

Да, и еще, кроме противоречий, нам предстоит все время говорить о совпадениях. Тоже своего рода сочетания, соединение неких начал и явлений в жизни. Так вот, к ним нам также все время предстоит обращаться.
В одном этом обращении к жизни – «Сестра моя - жизнь» - уже есть столько непривычного, что этот образ волнует вне зависимости от того, насколько глубоко или поверхностно мы смотрим на саму его жизнь.

И если мы захотим для начала прояснить, как возникло такое название, мы найдем следующее:
названием книги стало начало одного из ее стихотворений (книги «Сестра моя - жизнь»), ориентированное на мироощущение и фразеологию Франциска Ассизского; созданная им традиция католической поэзии была продолжена в раннем французском символизме, в частности П. Верленом, стихотворение 21 раздела 1 его книги «Sagesse» («Мудрость») содержит образ жизни-сестры. Пастернак переписал начальные строфы этого стихотворения и постоянно носил с собой последние годы жизни.

Таким образом, мы сейчас сделали несколько шагов в обратной перспективе – взглянули не на то, чем стал для нас образ в современности, здесь и сейчас, а – пока хотя бы только в формальном историческом плане – откуда он произошел. И вот, поверьте мне, мы еще не раз к этому движению в обратной перспективе вернемся и по этому пути пойдем.

Чтобы еще точнее прояснить, каково же было значение того, кто впервые в истории создал этот образ – жизни как сестры. Тогда нам необходимо задаться вопросом, кем был Франциск Ассизский и чем он отличался.

Частично мистик, частично практик, Франциск Ассизский в начале XIII столетия проповедовал толпам людей на их собственном языке, а не на церковной латыни. Его простая и прямолинейная версия Евангельской истории распространилась по всей Италии, подобно лесному пожару, а использование местного диалекта повлияло на развитие итальянского языка. Франциск заново отстраивать и возрождать христианскую веру, проповедуя, что Бог спустился на Землю как Христос в уязвимой человеческой плоти. Накануне Рождества 1223 года Франциск и его последователи представили в драматической форме историю появления Христа на свет. Франциск твердо верил в способность изображений приближать людей к Богу. Театрализация Евангельского рассказа поощряла к эмоциональному и даже мистическому переживанию. Он был словно режиссер и актер в одном лице. Зная, насколько Франциск сам погружался в представления, думаю, мы можем считать его своего рода артистом. Так что неудивительно, что францисканство стало катализатором для создания огромного числа произведений искусства. (Эндрю Грэм-Диксон, «Ренессанс»).

А вот теперь давайте сравним, насколько это – через художественное изображение, его посредством и благодаря ему – приближение и напоминание людям живого образа схоже с тем, что Б. Л., писал, когда пояснял смысл посвящения «Сестры моей - жизни». Книга посвящается Лермонтову. Пастернак писал: «Я посвятил «Сестру мою - жизнь» не памяти Лермонтова, а самому поэту, как если бы он еще жил среди нас, - его духу, все еще действенному в нашей литературе. Вы спрашиваете, чем он был для меня летом 1917 года? – Олицетворением творческой смелости и открытий, началом повседневного свободного поэтического утверждения жизни» (письмо к Юджину Кейдену – переводчику, в частности, «Евгения Онегина», перевод которого считается лучшим в английском языке, от 22 августа 1958 года).

Это «начало повседневного свободного поэтического утверждения жизни» чрезвычайно важно для нас.

Наша с вами задача за время наших бесед – и, к счастью, время нам это позволяет – избежать поверхностности и посмотреть на эту жизнь изнутри самой этой жизни. А для этого есть единственный способ – то, что называется «спросить его самого». Ну то есть, задавая вопрос, стараться найти ответ в самой его жизни, то есть у Б. Л., у него самого.
И для начала нам следует понять, что же такое, собственно, то, о чем нам предстоит говорить – жизнь, собственно сама жизнь в понимании Б. Л.

И сделать это необходимо очень внимательно, как это делал сам Б. Л., когда присматривался к жизни и разным ее явлениям. Что прекрасно проиллюстрировано такой, например, записью, сделанной в его первой биографии «Охранная грамота»: «По бульварам… пробегали… люди. Они обнаруживали поспешность, достойную более внимательного разбора».
Вот с этой «поспешностью, достойной более внимательного разбора, нам и предстоит следовать дальше».

Есть несколько типичных образов и представлений о жизни, знакомых нам и, в своем роде, несомненных.
Чаще всего, мы привыкли понимать жизнь как отрезок времени, если мы говорим о жизни человека – линию между двумя датами – от начала до завершения. И Пастернак тоже говорит об этом.

«На свете есть смерть и предвиденье. Нам мила неизвестность, наперед известное страшно, и всякая страсть есть слепой отскок в сторону от накатывающей неотвратимости. Живым видам негде было бы существовать и повторяться, если бы страсти некуда было прыгать с той общей дороги, по которой катится общее время, каковое есть время постепенного разрушенья вселенной».
Двигаться по этой линии, чтобы посмотреть, из чего состояла жизнь, то есть из каких насущных, видимо текущих событий – путешествие вполне возможное, но, к сожалению, не отвечающее нашей задаче. Поскольку мы говорим о жизни поэта. И поскольку жизнь поэта состоит, как мы знаем, не только и не столько из событий, имеющих время и место, но, главное – иначе это не жизнь поэта – из его переживаний и мыслей, претворенных в поэтическую, стихотворную или иную художественную форму, которые, т. е. эти переживания и мысли и были вызваны внешними, насущными, видимо текущими событиями.

Но есть и другой образ жизни – а именно цикличность, круг, смена вечно обновляющихся и повторяющихся событий. Колесо, Уроборос (змея, кусающая свой хвост), Солнце, смена времен года, суток и пр. Когда начало воспринимается как начало движения, а та точка, которая в предыдущем примере принято считать завершением, является всегда новым началом. Началом новой жизни, началом нового качества.

И вот, что Б. Л. говорит об этом буквально в следующем предложении, в следующей фразе.

«Но жизни есть где жить и страсти есть куда прыгать, потому что наряду с общим временем существует непрекращающаяся бесконечность придорожных порядков, бессмертных в воспроизведеньи, и одним из них является всякое новое поколенье».

В самом этом образе, как во вполне знакомом и очевидном – и в смене времен года и в круговороте вещей в природе, во всякой цикличности жизни – кроется и будоражащая противоречивость, то есть сочетание несочетаемых вещей в одной точке, противоположностей, двойственности, иными словами, начало и конец, Альфа и Омега, первый и последний, «и последние станут первыми», и в то же время какая-то удивительно мощная сила, которая непрерывно является источником нового вдохновения. Какая же это сила? И, если мы прочтем дальше, мы тут же найдем ответ.

«А чтобы заслонить от них (от людей – прим. мое) двойственность бега сквозь неизбежность, чтобы они не сошли с ума, не бросили начатого и не перевешались всем земным шаром, за деревьями по всем бульварам караулила сила, страшно бывалая и искушенная, и провожала их своими умными глазами. За деревьями стояло искусство, столь прекрасно разбирающееся в нас, что всегда недоумеваешь, из каких неисторических миров принесло оно свою способность видеть историю в силуэте. Оно стояло за деревьями, страшно похожее на жизнь, и терпелось в ней за это сходство, как терпятся портреты жен и матерей в лабораториях ученых, посвященных естественной науке, то есть постепенной разгадке смерти».

И вот у нас уже есть не только обозначившиеся, а уже и начавшие сближаться и проникать друг в друга две темы – жизни и творчества. И их какая-то точка или какое-то состояние, в котором они пересекаются и проникают друг в друга. То есть, где, говоря словами Б. Л., живой человек может вдруг сказать о себе:

«Перегородок тонкорёбрость

Пройду насквозь, пройду, как свет,
Пройду, как образ входит в образ

И как предмет сечет предмет».


Здесь-то и необходимо спросить у Б. Л. самого, что же такое жизнь и где встречается в ней искусство. И, к счастью, у него есть несколько более развернутых определений, кроме того, что он ощущал себя ее братом, а ее - непрекращающейся бесконечностью порядков, бессмертных в воспроизведеньи.
А именно.

В романе «Доктор Живаго» находим:
«Переделка жизни! Так могут рассуждать люди, хотя, может быть, и видавшие виды, но ни разу не узнавшие жизни, не почувствовавшие ее духа, души ее. Для них существование - это комок грубого, не облагороженного материала, нуждающегося в обработке. А материалом, веществом жизнь никогда не бывает. Она сама, если хотите знать, непрерывно себя обновляющее, вечно себя перерабатывающее начало, она сама вечно себя переделывает и претворяет, она сама куда выше наших с вами тупоумных теорий».
Вот этот цикл. И здесь я бы хотела обратить ваше внимание именно на лексику, которую Б. Л. выбирает, а именно на слова «она», т. е. жизнь «сама вечно себя переделывает и претворяет».


Претворяет, т. е. воплощает, находит и обретает форму.

Какова эта форма? Вспомним вновь, «за деревьями стояло искусство, страшно похожее на жизнь, столь прекрасно разбирающееся в нас…»
И если мы постараемся найти у Б. Л., как это соединение жизни и искусства происходит не в истории вообще, а в жизни конкретного человека, и не только конкретного человека, но его самого – мы услышим, что биография – это примечания к написанному им самим о том, как в его «отдельном случае жизнь переходила в художественное претворение, как оно рождалось у судьбы и опыта».
И вот тут я хочу напомнить слова другого поэта, которые лично для меня являются очень значимым направляющим, дорожным знаком любого искусства – поэта слова и жизнь которого непосредственно соединились с жизнью Б. Л. и значил для Б. Л. чрезвычайно много – Уильяма Шекспира.
«А лучшее в искусстве - перспектива».

И двигаться по этой перспективе можно и, чаще всего, гораздо важнее, если мы говорим о претворении судьбы и жизни в искусство, - двигаться не по прямой перспективе – от портрета человека по хронологии событий его жизни, а в обратной. Т. е. смотреть, что, какое художественное произведение было в тот или иной момент создано, и какое или какие события «реальной» жизни нашли в нем отражение.
Таким образом, мы говорим о том, что для того, чтобы понять биографию, увидеть жизнь как развитие и судьбу как взаимосвязанную цепь последовательных событий художника, нам нужно открыть первую страницу собрания сочинений – какого бы объема оно ни было – и начать читать его и прочитать до конца. Вернее, до нового начала, поскольку жизнь – это «непрерывно себя обновляющее, вечно себя перерабатывающее начало, она сама вечно себя переделывает и претворяет».

И вот тут пояснить эту мысль нам поможет человек, без огромной любви, самозабвенной, самоотверженной, горячей, сердечной, без служения которого и титанического труда которого, мы не смогли бы в столь полной мере радоваться наследию Пастернака – а именно, его старшего сына – Евгения Борисовича Пастернака, собравшего и «Материалы для биографии» и издавшего большую часть всего изданного, включая и полное собрание сочинений издания 2006 года.

Евгений Борисович пишет –
«Таким образом отчет о его формировании тоже становится примечанием к написанному им самим о том, как в его «отдельном случае жизнь переходила в художественное претворение, как оно рождалось из судьбы и опыта».

Теперь, имея в виду именно такое восприятие событий и тем жизни, претворенных художественно, мы можем сосредоточиться, прислушаться и услышать темы, которое нам покажет главное стихотворение нашего цикла – «Сестра моя - жизнь».

Сестра моя - жизнь и сегодня в разливе
Расшиблась весенним дождем обо всех,
Но люди в брелоках высоко брюзгливы
И вежливо жалят, как змеи в овсе.

У старших на это свои есть резоны.
Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,
Что в грозу лиловы глаза и газоны
И пахнет сырой резедой горизонт.

Что в мае, когда поездов расписанье
Камышинской веткой читаешь в купе,
Оно грандиозней святого писанья
И черных от пыли и бурь канапе.

Что только нарвется, разлаявшись, тормоз
На мирных сельчан в захолустном вине,
С матрацев глядят, не моя ли платформа,
И солнце, садясь, соболезнует мне.

И в третий плеснув, уплывает звоночек
Сплошным извиненьем: жалею, не здесь.
Под шторку несет обгорающей ночью
И рушится степь со ступенек к звезде.

Мигая, моргая, но спят где-то сладко,
И фата-морганой любимая спит
Тем часом, как сердце, плеща по площадкам,
Вагонными дверцами сыплет в степи.

Итак, какие темы мы здесь слышим –
«жизнь - сестра», которая «Расшиблась весенним дождем обо всех», и тема весны нам сегодня еще встретится не раз и очень понадобится, тема детства, всегда открытая даже для взрослого человека – «у старших на это свои есть резоны», как правило, «старшими» называют того, кто старше именно в детстве, и тема - «в третий, плеснув, уплывает звоночек сплошным извиненьем: жалею, не здесь» - это тема звуков, тема музыки, звучащей, но отчего-то уплывающей «сплошным извиненьем» - то есть не прощающейся навсегда, а как бы говорящей – «мы встретимся еще, но не здесь».

Теперь мы можем перейти к первому стихотворению, буквально первому в любом сборнике, какой бы мы ни открыли, и посмотреть, как именно то, что казалось сложным, уясняется, а неясное и, на первый взгляд произвольное, приобретает нравственно-историческую мотивировку.

Также важно, как всякий раз, когда мы будем читать его стихи, нам надо не упускать из виду и всегда помнить вопрос – отчего так, почему так. И даже то, что это стихотворение 1912 года открывает всегда первый том произведений Б. П., хотя писать стихи Пастернак начал писать стихи в 1909 – отчего так? Вот это нам и предстоит уяснить и увидеть.

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.

Февраль. Почему это стихотворение – начало? Оттого ли, что Пастернак родился 10 февраля по новому и 29 января по старому стилю? И вот тут нас тут же настигнет и остановит первое совпадение, которое нет никакой возможности игнорировать или обойти, если мы говорим о поэзии.

10 февраля по новому и 29 января по старому стилю – кроме того, что это День рождения Б. Пастернака, какой это день? День гибели Пушкина. И вот смотрите, где мы впервые, причем на самом что ни есть материальном, реальном уровне истории и человеческой жизни встречаемся с этим циклом начала и конца, гибели и рождения. То есть нам не надо ходить далеко, оно с ним случилось, это совпадение, этот сильнейший образ, вошел в его биографию с рождения.

«Но кто поймет и поверит, что Пушкину восемьсот тридцать шестого года внезапно дано узнать себя Пушкиным любого - Пушкиным девятьсот тридцать шестого года. Что настает время, когда вдруг в одно перерожденное, расширившееся сердце сливаются отклики, давно уже шедшие от других сердец в ответ на удары главного, которое еще живо, и бьется, и думает, и хочет жить. Что множившиеся все время перебои наконец так учащаются, что вдруг выравниваются и, совпав с содроганьями главного, пускаются жить одною, отныне равноударной с ним жизнью. Что это не иносказанье. Что это переживается. Что это какой-то возраст, порывисто кровный и реальный, хотя пока еще не названный. Что это какая-то нечеловеческая молодость, но с такой резкой радостью надрывающая непрерывность предыдущей жизни, что за неназванностью возраста и необходимостью сравнений она своей резкостью больше всего похожа на смерть. Что она похожа на смерть. Что она похожа на смерть, но совсем не смерть, отнюдь не смерть, и только бы, только бы люди не пожелали полного сходства.

И если вспомнить, что все это спит ночью и бодрствует днем, ходит на двух ногах и зовется человеком, естественно ждать соответствующих явлений и в его поведеньи.
Страшный мир.
Но она невероятна и бесподобна, и, однако, так, как швыряет эта радость из крайности в крайность, ничто ни во что никогда еще в жизни не швыряло.
Как тут падают духом. Как опять повторяется весь Андерсен с его несчастным утенком. Каких только слонов не делают тут из мух.
Но, может быть, врет внутренний голос? Может быть, прав страшный мир?
"Просят не курить". "Просят дела излагать кратко". Разве это не истины?
"Этот? Повесится? Будьте покойны".- "Любить? Этот? Ха-ха-ха! Он любит только себя".
Большой, реальный, реально существующий город… Но разве бывает так грустно, когда так радостно? Так это не второе рожденье? Так это смерть?»


Посмотрим вновь на первую строку стихотворения –

«Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит».


Февраль – реальная, хронологическая дата жизни и ее начала. Начала жизни поэта, которому всегда необходимо «достать чернил». И – плакать? Отчего? Отчего вдруг «плакать»? Но мы стоим в самом начале и можно задаться вопросом, когда в самом начале, впервые в жизни плачет человек? При рождении. Так рождается поэт. Так в одной строке можно сказать – «поэт родился в феврале» или «в феврале родился поэт». «Пока грохочущая слякоть весною черною горит».

И здесь тут же, в следующей строке нас вновь настигает противоречие. Что такое «весною черною» горит? Что такое «черная весна»? Бывает ли весна черной? И какой нам представляется весна, когда мы слышим это слово без дополнительных определений? Почему вдруг можно предать «весне» один только эпитет, сообщить одно только определение – «черная»? Этот образ нам необходимо запомнить, чтобы двигаться дальше и вспомнить о нем уже в завершении всего цикла наших бесед.

А что такое весна вообще, и как в ней соединяются и возрождение жизни, и цикличность этого движения, мы вновь находим в «Охранной грамоте» и здесь можем увидеть, что высказывание Б. П. о ней есть ни что иное, как его credo, т. е. символ веры.

«Оттого, что была весна, вчерне заканчивавшая выселенье холодного полугодья, и кругом на земле, как неразвешанные зеркала лицом вверх, лежали озера и лужи, говорившие о том, что безумно емкий мир очищен и помещенье готово к новому найму. Оттого, что первому, кто пожелал бы тогда, дано было вновь обнять и пережить всю, какая только есть на свете, жизнь. Оттого, что я любил В-ю.
Оттого, что уже одна заметность настоящего есть будущее, будущее же человека есть любовь».


Здесь он, собственно говоря, и сказал все, в чем состоит и жизнь и смысл ее – в этом самом цикле, в соединении начал, противоположных и противоречащих друг другу, в том, чем это все успокаивается и спасается.

Тема Возрождения, тема непрекращающейся жизни внутри искусства, благодаря искусству, благодаря любви, пронизывает абсолютно все его строки, сопровождает каждое событие жизни. Тема Возрождения, как птицы Феникс, которая сгорает и возрождается из своего пепла. И эти Фениксы Возрождения можно сразу увидеть:

Где, как обугленные груши,

С деревьев тысячи грачей

Сорвутся…


Здесь можно увидеть, как в одной точке он создает образ совершенно невероятной глубины и мощи. Только что эти «грачи» были «обугленными грушами», мертвыми, черными плодами, обуглившимися, испепелившимися – вот этот образ «черной весны» - и мы даже не замечаем, он даже нам не объясняет, где и как происходит этот момент превращения, молниеносного перехода – как в один миг «обугленные груши» стали птицами, ожили и слетели, сорвались с деревьев. Мы не замечает, как, но это произошло, это есть.

Это и есть его CREDO -


«В феврале родился поэт, который будет писать о вечном преображении и возрождении жизни, будущее которой есть любовь, и, чем свободнее это будет происходить, тем вернее».


Говоря о том, что он таким образом пропускает нас в свою веру – если мы возьмем именно это слово и его значение для определение мировосприятия – нам необходимо читать, смотреть и слушать дальше и воспринимать, как он это делает.

Как бронзовой золой жаровень,
Жуками сыплет сонный сад.
Со мной, с моей свечою вровень
Миры расцветшие висят.

И, как в неслыханную веру,
Я в эту ночь перехожу,
Где тополь обветшало-серый
Завесил лунную межу,

Где пруд, как явленная тайна,
Где шепчет яблони прибой,
Где сад висит постройкой свайной
И держит небо пред собой.

Здесь мы имеем дело с событием, которое хронологически мы не сможем «поймать» ни в какой биографии, увидеть, в какой точке во времени, в какую дату, в какой день это произошло. Потому что переход в веру - это сакральное переживание, экзистенциальное событие, переводящее на новый уровень восприятия действительности. И существует стихотворение, которое говорит о том, что это состоялось. «Как явленная тайна» - оно, это стихотворение свидетельствует нам состояние человека при прохождении инициации, посвящения, которому открывается некая тайна, что ведет за собой его собственный переход на новый уровень и в новое состояние восприятия мира.
Вера – какая, в чем она выражалась, какой была?

В «Докторе Живаго», Юра которого - Борис и есть, это не секрет, что Пастернак сам является прототипом своего главного героя, вспоминает:

«…недоступно высокое небо наклонялось низко-низко к ним в детскую макушкой в нянюшкин подол, когда няня рассказывала что-нибудь божественное, и становилось близким и ручным, как верхушки орешника, когда его ветки нагибают в оврагах и обирают орехи. Оно как бы окуналось у них в детской в таз с позолотой и, искупавшись в огне и золоте, превращалось в заутреню или обедню в маленькой переулочной церквушке, куда няня его водила. Там звезды небесные становились лампадками, боженька — батюшкой и все размещались на должности более или менее по способностям. Но главное был действительный мир взрослых и город, который подобно лесу, темнел кругом. Тогда всей своей полузвериной верой Юра верил в Бога этого леса, как в лесничего».

А Евгений Пастернак (сын), в Материалах для биографии приводит письмо отца, в котором тот продолжает линию этого воспоминания о жизни семьи самих Пастернаков:

«В жажде красоты и утешения люди тянулись в церковь. Им было обещано спасение. Родители составляли исключение. Они верили в Бога, и пугающим повторяющимся мотивом разговоров о нем была ветхозаветная молитва, чтобы Бог не дал им пережить своих детей. Это рождало "Нестерпимую жалость к родителям, - писал Пастернак, - которые умрут раньше меня и ради избавления которых от мук ада я должен совершить что-то неслыханно светлое, небывалое».
Б. Пастернак, Избранное, Т. 2, стр. 225


Представляете?
Вот, собственно говоря, где все и началось. Мы говорим об обостренном самосознании, о завышенной самооценке, о фокусировке внимания на собственной личности, об ощущении чуть ли не избранности собственной судьбы. А, тем не менее, это абсолютно реальное человеческое, психологическое переживание, которое ему свойственно с детства.


ЧАСТЬ III


Tags: Борис Пастернак, литература, личность, любовь, поэзия, я
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments