ХЭЛЬГА (tec_tecky) wrote,
ХЭЛЬГА
tec_tecky

"Cлышали, но не видели"

"Никогда для европейца радуга над полем не станет "просто" пейзажем, никогда не забудет он в ней символа Божьего завета, заключенного с Ноем, семи добродетелей, из которых ткется белый покров совершенства, семи наук, возводящих к вершине мудрости, уцеломудривающих человека, - а если забудет, то, пожалуй, перестанет быть европейцем.
Почему же мы, зная все то же, что и они, так легко забываем? Ведь и для нас просветлена и освещена плоть мироздания, ведь и мы - восточные христиане - самые последовательные "материалисты", как недавно настойчиво напоминал нам митрополит Сурожский Антоний. Что это значит: "знаем, но не помним?" Словно это у нас в уме, но не в крови, словно мы об этом "слышали слухом уха", но не вслушались в это глазом (я бы именно так перевела название книги Клоделя: "Глаз вслушивается"). То, что для европейской культуры - раскрытие и движение образа, этапы этого живого движения, ткущего смысл в вещи, для нас - механические категории с не совсем ясными названиями: сравнение, метафора, синекдоха, метонимия... Для нас сказать: его повели на казнь, как Христа - неоправданно высокое сравнение, для них - в каждом казнимом умирает Христос. Для них в каждом умирающем умирает Христос.
...
Я уверена, что на уровне знания... прекрасно осведомлен о том, что всякий человек несет в себе образ Божий. Я даже не минуты не сомневаюсь, что он знает, что одесную Христа был распят тоже очень страшный разбойник - и именно он первым из всех человеков вошел в рай. Что и сам Христос был "к злодеям причтен". Знает - но не помнит...
И вот, я думаю, что это именно так: мы слышали, но не видели. Мы слишком молоды, мы пришли почти через десять веков, мы попали сразу на небо - сначала на благолепную службу в Святой Софии, потом - нам являлись иконы и святые, и Сама Матерь Божия, Царица Небесная. И это мы помним. О том же, что происходило на земле, нам лишь рассказали. Мы не видели ночных литургий в Иерусалиме, где четыре века спустя при чтении о страстях Христовых народ кричал, рыдал и стонал так, словно это все произошло сейчас*, словно Церковь - тело Христово, в себе ощущала гвозди и копье, вравшие плоть ее Главы. А мы упрекаем их в сентиментальности: в чувствительности, даже в чувственности. И мы ставим им в вину стигматы... Мы помним державную поступь Царицы Небесной, и мы не помним тяжелого шага враз постаревшей Матери - на Голгофу.

Магдалина билась и рыдала,
Ученик любимый каменел.
А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.

Как же, не посмел, — они только туда и смотрят! Но для этого надо быть не русской Ахматовой, а французом Пеги. “Она шла следом как бедная женщина. / Как постоянная участница процессии. / Как провожатая. / Как служительница. / Уже как участница. / Она шла следом как самая бедная. / Как нищая. / Она, ничего никогда ни у кого не просившая. / Теперь она просила милосердия. / Не показывая того, она просила милосердия. / Потому что, не показывая того, даже не зная о том, она просила милосердной жалости. / Чуточку сострадания. / Хоть немного сострадания. / Pietas. / Вот что Он сделал со Своей Матерью. / С тех пор как начал свое служение, / Она шла следом, Она плакала. / Плакала, плакала. / Женщины только и умеют, что плакать. / Ее видели повсюду. / В процессии, но немного и в других местах. / Под портиками, под аркадами, на сквозняках. / В храмах, во дворцах. / На улицах. / Во дворах и на задворках. / Она поднялась и на Голгофу. / Она тоже взобралась на Голгофу. / Это крутая гора. / А Она и не замечала, что шла. / Она и не чуяла ног, что ее несли. / Она не чуяла ног под собою. / Она тоже взобралась на свою голгофу, / Она тоже поднималась и поднималась, / В крикливой толпе, чуть позади. / Поднялась к Голгофе, / На голгофу. / На вершину. / До самой вершины. / Где Его теперь распинали. / Пробив гвоздями четыре конечности. / Как ночная птица на дверях риги. / Он, Царь Света. / На месте, называемом Голгофа. / То есть Лобное место. / Вот что Он сделал из Своей Матери. / Родительницы. / Женщину в слезах. / Бедную женщину. / Бедную женщину в скорби. / Бедную скорбящую женщину. / Какую-то попрошайку жалости”.

Как нам нужно искусство этих католиков: этого Пеги, этого Клоделя (и этого Блуа, но о нем разговор особый)! Ведь искусство способно передавать непосредственный опыт в отсутствие опыта. А нам, так знающим Царицу Небесную, хорошо бы помнить мать с растерзанным сердцем. И со сбитыми в кровь ногами. Которыми она шла на Голгофу. Где на ее глазах распяли ее мальчика…

А то мы их (Их) не узнаём — в “рабском виде”.

И если мы, по своему разумению, скажем этому хитрецу, Пеги, научившемуся хитрости у своего Господа, что все же это они — католики — младшие, раскольники, исказившие истину и ушедшие в долину мира сего, прельщенные его вещами и теперь все растратившие в пух, то он, может быть, даже и не возразит нам, хотя, может быть, ему было бы что возразить. Он, может быть, даже обрадуется. Потому что он слишком хорошо помнит (он ведь и в своей жизни ее прожил — сполна) притчу о блудном сыне, он слишком хорошо помнит, кого принимает в объятия Отец, а кто стоит нахмуренный и завидует. И он слишком хорошо помнит, что истины и пути христианства парадоксальны и что одному великому святому Господь сказал, что он не вошел еще в меру сапожника, а другому — что он не вошел еще в меру жонглера".

Т. Касаткина "Священное в повседневном"


Tags: Татьяна Касаткина, Текст, изобразительность, литература, личность, любовь, онтология, поэзия, филология, философия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments