?

Log in

[sticky post] Halcyon Fleet

- And you... like geniuses?
- I like generosity – and big-hearted men. Kind is the newest sexy.





Download New World Coming for free from pleer.com

Над холмами, над долами...Collapse )


Download Who You Really Are for free from pleer.com

Star Trek: After the Storm

By ANGELA THIRLWELL
March 7, 2017

Rosalind and Hamlet are surely the most complex in the vast parade of Shakespeare’s characters. In another dimension they could have been brother and sister.

Both premiered during the same London Theater season at the Globe in 1599. But even Hamlet didn’t inhabit both genders like Rosalind. When she sprints into the forest of Arden as the boy Ganymede, she expands our ideas about gender, and epitomizes what love feels like for both sexes, through the whole gamut of human emotions, in every time and place.




In Shakespeare’s day, a male actor in drag played Rosalind, the heroine of As You Like It. He cross-dressed back again to his male self as Ganymede, finally revealing the ‘truth’ at the end of the play. Rosalind is a grand paradox. Man and woman, authentically alive yet forever a fiction, ageless and modern, complex and humane, a true original.

Her complexity allows her to pierce love’s contradictions. Love is ‘merely a madness’ yet feels as deep to her as the Bay of Portugal. Rosalind understands the inconsistencies of the human heart. For within a moment she knows she can ‘grieve, be effeminate, changeable, longing and liking, proud, fantastical, apish, shallow, inconstant, full of tears, full of smiles.’ Like Hamlet she’s on the cusp, exploring the dynamics of growing up in political worlds where the centre cannot hold. But where Hamlet’s response is introverted and death seeking, Rosalind’s is anarchic and life affirming.

When Rosalind puts on boy’s clothes she becomes more herself. Going Ganymede gives her the freedom to speak the truth which she could never do in a farthingale or frock. Though inexperienced in affairs of the heart, Rosalind is acute and cynical enough to probe the reality of love. Is her boyfriend Orlando the real deal? She tests his adoration by raising the negatives about love, insisting on its banality as well as its romance. When Orlando claims his love will last for ever and a day, she flashes back, ‘Say a day, without the ever.’ Is he in love with his idea of Rosalind and not with who she really is? In “The Philadelphia Story” of 1940, Katharine Hepburn’s character Tracy Lord voiced the same problem. ‘I don’t want to be worshiped. I want to be loved…really loved.’ A decade later Hepburn was obvious casting as Rosalind on Broadway.

From her gender flexible position...Collapse )

Source



Оттого, что была весна, вчерне заканчивавшая выселенье холодного полугодья, и кругом на земле, как неразвешанные зеркала лицом вверх, лежали озера и лужи, говорившие о том, что безумно емкий мир очищен и помещенье готово к новому найму. Оттого, что первому, кто пожелал бы тогда, дано было вновь обнять и пережить всю, какая только есть на свете, жизнь. Оттого, что я любил В-ю.
Оттого, что уже одна заметность настоящего есть будущее, будущее же человека есть любовь.


3

Но на свете есть так называемое возвышенное отношенье к женщине. Я скажу о нем несколько слов. Есть необозримый круг явлений, вызывающий самоубийства в отрочестве. Есть круг ошибок младенческого воображенья, детских извращений, юношеских голодовок, круг Крейцеровых сонат и сонат, пишущихся против Крейцеровых сонат. Я побывал в этом кругу и в нем позорно долго пробыл.

[Что же это такое?]
Что же это такое?

Он истерзывает, и, кроме вреда, от него ничего не бывает. И, однако, освобожденья от него никогда не будет. Все входящие людьми в историю всегда будут проходить через него, потому что эти сонаты, являющиеся преддверьем к единственно полной нравственной свободе, пишут не Толстые и Ведекинды, а их руками - сама природа. И только в их взаимопротиворечьи - полнота ее замысла.

Основав материю на сопротивленьи и отделив факт от мнимости плотиной, называемой любовью, она, как о целости мира, заботится о ее прочности. Здесь пункт ее помешательства, ее болезненных преувеличений. Тут, поистине можно сказать, она, что ни шаг, делает из мухи слона.

Но, виноват, слонов-то ведь она производит взаправду! Говорят, это главное ее занятье. Или это фраза? А история видов? А история человеческих имен? И ведь изготовляет-то она их именно тут, в зашлюзованных отрезках живой эволюции, у плотин, где так разыгрывается ее встревоженное воображенье!

Нельзя ли в таком случае сказать, что в детстве мы преувеличиваем и у нас расстраивается воображенье, потому что в это время, как из мух, природа делает из нас слонов?

Держась той философии, что только почти невозможное действительно, она до крайности затруднила чувство всему живому. Она по-одному затруднила его животному, по-другому - растенью. В том, как она затруднила его нам, сказалось ее захватывающе высокое мненье о человеке. Она затруднила его нам не какими-нибудь автоматическими хитростями, но тем, что на ее взгляд обладает для нас абсолютной силой. Она затруднила его нам ощущеньем нашей мушиной пошлости, которое охватывает каждого из нас тем сильнее, чем мы дальше от мухи. Это гениально изложено Андерсеном в «Гадком утенке».

Всякая литература о поле, как и самое слово «пол», отдают несносной пошлостью, и в этом их назначенье. Именно только в этой омерзительности пригодны они природе, потому что как раз на страхе пошлости построен ее контакт с нами, и ничто не пошлое ее контрольных средств бы не пополняло.

Какой бы матерьял ни поставляла наша мысль по этому поводу, судьба этого матерьяла в ее руках. И с помощью инстинкта, который она прикомандировала к нам ото всего своего целого, природа всегда распоряжается этим матерьялом так, что все усилья педагогов, направленные к облегченью естественности, ее неизменно отягощают, и так это и надо.

Это надо для того, чтобы самому чувству было что побеждать. Не эту оторопь, так другую. И безразлично, из какой мерзости или ерунды будет сложен барьер. Движенье, приводящее к зачатью, есть самое чистое из всего, что знает вселенная. И одной этой чистоты, столько раз побеждавшей в веках, было бы достаточно, чтобы по контрасту все то, что не есть оно, отдавало бездонной грязью.

И есть искусство. Оно интересуется не человеком, но образом человека. Образ же человека, как оказывается, - больше человека. Он может зародиться только на ходу, и притом не на всяком. Он может зародиться только на переходе от мухи к слону.

Что делает честный человек, когда говорит только правду? За говореньем правды проходит время, этим временем жизнь уходит вперед. Его правда отстает, она обманывает. Так ли надо, чтобы всегда и везде говорил человек?
И вот в искусстве ему зажат рот. В искусстве человек смолкает и заговаривает образ. И оказывается: только образ поспевает за успехами природы.

По-русски врать значит скорее нести лишнее, чем обманывать. В таком смысле и врет искусство. Его образ обнимает жизнь, а не ищет зрителя. Его истины не изобразительны, а способны к вечному развитью.

Только искусство, твердя на протяженьи веков о любви, не поступает в распоряженье инстинкта для пополненья средств, затрудняющих чувство. Взяв барьер нового душевного развитья, поколенье сохраняет лирическую истину, а не отбрасывает, так что с очень большого расстоянья можно вообразить, будто именно в лице лирической истины постепенно складывается человечество из поколений.

Все это необыкновенно. Все это захватывающе трудно.
Нравственности учит вкус, вкусу же учит сила.

4

Сестры проводили лето в Бельгии. Стороной они узнали, что я - в Марбурге. В это время их вызвали на семейный сбор в Берлин. Проездом туда они пожелали меня проведать. Они остановились в лучшей гостинице городка, в древнейшей его части. Три дня, проведенные с ними неотлучно, были не похожи на мою обычную жизнь, как праздники на будни. Без конца им что-то рассказывая, я упивался их смехом и знаками пониманья случайных окружающих. Я их куда-то водил. Обеих видели вместе со мной на лекциях в университете. Так пришел день их отъезда.

Накануне, накрывая к ужину, кельнер сказал мне: «Das ist wohl ihr Henkersmahl, nicht wahr?», то есть: «Покушайте напоследок, ведь завтра вам на виселицу, не правда ли?»

Утром, войдя в гостиницу, я столкнулся с младшей из сестер в коридоре. Взглянув на меня и что-то сообразив, она не здороваясь отступила назад и заперлась у себя в номере. Я прошел к старшей и, страшно волнуясь, сказал, что дальше так продолжаться не может и я прошу ее решить мою судьбу. Нового в этом, кроме одной настоятельности, ничего не было. Она поднялась со стула, пятясь назад перед явностью моего волнения, которое как бы наступало на нее. Вдруг у стены она вспомнила, что есть на свете способ прекратить все это разом, и - отказала мне. Вскоре в коридоре поднялся шум. Это поволокли сундук из соседнего номера. Затем постучались к нам. Я быстро привел себя в порядок. Пора была отправляться на вокзал. До него было пять минут ходу...

7

Удивительно, что я не тогда же уехал на родину. Ценность города была в его философской школе. Я в ней больше не нуждался. Но у него объявилась другая.

Существует психология творчества, проблемы поэтики. Между тем изо всего искусства именно его происхожденье переживается всего непосредственнее, и о нем не приходится строить догадок.

Мы перестаем узнавать действительность. Она предстает в какой-то новой категории. Категория эта кажется нам ее собственным, а не нашим, состояньем. Помимо этого состоянья все на свете названо. Не названо и ново только оно. Мы пробуем его назвать. Получается искусство.

Самое ясное, запоминающееся и важное в искусстве есть его возникновенье, и лучшие произведенья мира, повествуя о наиразличнейшем, на самом деле рассказывают о своем рожденьи. Впервые во всем объеме я это понял в описываемое время.

Хотя за объясненьями с В-ой не произошло ничего такого, что изменяло бы мое положенье, они сопровождались неожиданностями, похожими на счастье. Я приходил в отчаянье, она меня утешала. Но одно ее прикосновенье было таким благом, что смывало волной ликованья отчетливую горечь услышанного и не подлежавшего отмене.

Обстоятельства дня походили на шибкую и шумную беготню. Все время мы точно влетали с разбега во мрак и, не переводя дыханья, стрелой выбегали наружу. Так, ни разу не присмотревшись, мы раз двадцать в теченье дня побывали в трюме, полном народу, откуда приводится в движенье гребная галера времени. Это был именно тот взрослый мир, к которому я с детских лет так яро ревновал В-ую, по-гимназически любив гимназистку.

Вернувшись в Марбург, я оказался в разлуке не с девочкой, которую знал в продолженье шести лет, а с женщиной, виденной несколько мгновений после ее отказа. Мои плечи и руки больше не принадлежали мне. Они, как чужие, просились от меня в цепи, которыми человека приковывают к общему делу. Потому что вне железа я не мог теперь думать уже и о ней и любил только в железе, только пленницею, только за холодный пот, в котором красота отбывает свою повинность. Всякая мысль о ней моментально смыкала меня с тем артельно-хоровым, что полнит мир лесом вдохновенно-затверженных движений и похоже на сраженье, на каторгу, на средневековый ад и мастерство. Я разумею то, чего не знают дети и что я назову чувством настоящего.

В начале «Охранной грамоты» я сказал, что временами любовь обгоняла солнце. Я имел в виду ту очевидность чувства, которая каждое утро опережала все окружающее с достоверностью вести, только что в сотый раз наново подтвержденной. В сравненьи с ней даже восход солнца приобретал характер городской новости, еще требующей поверки. Другими словами, я имел в виду очевидность силы, перевешивающую очевидность света.

Если бы при знаньях, способностях и досуге я задумал теперь писать творческую эстетику, я построил бы ее на двух понятьях, на понятьях силы и символа. Я показал бы, что, отличье от науки, берущей природу в разрезе светового столба, искусство интересуется жизнью при прохожденьи сквозь нее луча силового. Понятье силы я взял бы в том же широчайшем смысле, в каком берет его теоретическая физика, с той только разницей, что речь шла бы не о принципе силы а о ее голосе, о ее присутствии. Я пояснил бы, что в рамках самосознанья сила называется чувством.
Когда мы воображаем, будто в Тристане, Ромео и Юлии других памятниках изображается сильная страсть, мы недооцениваем содержанья. Их тема шире, чем эта сильная тема. Тема их - тема силы.

И этой темы и рождается искусство. Оно более одностороннее, чем думают, Его нельзя направить по произволу - куда захочется, как телескоп. Наставленное на действительность, смещаемую чувством, искусство есть запись этого смещенья. Оно его списывает с натуры. Как же смещается натура ? Подробности выигрывают в яркости, проигрывая а самостоятельности значенья. Каждую можно заменить другою. Любая драгоценна. Любая на выбор годится в свидетельства ее состоянья, которым охвачена вся переместившаяся действительность.

Когда признаки этого состоянья перенесены на бумагу, особенности жизни становятся особенностями творчества. Вторые бросаются в глаза резче первых. Они лучше изучены. Для них имеются термины. Их называют приемами.
Искусство реалистично как деятельность и символично как факт. Оно реалистично тем, что не само выдумало метафору, а нашло ее в природе и свято воспроизвело. Переносный смысл так же точно не значит ничего в отдельности, а отсылает к общему духу всего искусства, как не значат ничего порознь части смещенной действительности.

Фигурой всей своей тяги и символично искусство. Его единственный символ в яркости и необязательности образов, свойственной ему всему. Взаимозаменяемость образов есть признак положенья, при котором части действительности взаимно безразличны. Взаимозаменимость образов, то есть искусство, есть символ силы.

Собственно, только сила и нуждается в языке вещественных доказательств. Остальные стороны сознанья долговечны без замет. У них прямая дорога к воззрительным аналогиям света: к числу, к точному понятью, к идее. Но ничем, кроме движущегося языка образов, то есть языка сопроводительных признаков, не выразить себя силе, факту силы, силе, деятельной лишь в момент явленья.

Прямая речь чувства иносказательна, и ее нечем заменить.*
_________________________________
* Опасаясь недоразумений, напомню. Я говорю не о материальном содержании искусства, не о сторонах его наполненья, а о смысле его явленья, о его месте в жизни. Отдельные образы сами по себе - воззрительны и зиждутся на световой аналогии. Отдельные слова искусства, как и понятья, живут познаньем. Но не поддающееся цитированью слово всего искусства состоит в движенья самого иносказанья, и это слово символически говорит о силе.



Евдокия Нестерова, Флора Олломоуц

ЭСТЕЗИС. Журнал о литературе. №3 (12) март 2017
Тема номера – «Факт и вымысел»


Осознать, что такое литературный факт можно, задавшись вопросом: «А зачем, собственно, нам на самом деле литература?». В своей глубинной сути, позволившей ей появиться бок о бок с человечеством в самых ранних его грезах и сохранить свою значимость и по сей день – это что-то явно большее, чем занимательность на уровне развлекательности или даже педагогическая составляющая. Литература несет в себе знания о мире, бесценные, поскольку раскрываются они в ней совершенно особо. Что такое факт литературы ясно из того, какой это мир.

Искусство – всякое искусство, и литература, в частности – во все времена осуществляет в мире одну главную свою задачу, а именно – оно дает возможность человеку пережить то, что он в своей повседневной реальности по тем или иным причинам пережить не может. Тем самым искусство – и литература – является возможностью получения опыта в его обыденной невозможности, или, точнее, «опытом в отсутствии опыта». Открывая эту возможность, предоставляя воспринимающему – читателю, зрителю, слушателю, исполнителю – «текст» как материю изобразительности (текст – от лат. textus – «ткань; сплетение, связь, сочетание»), соединяющую слово, вещь, образ и звук, произведение искусства (и литературу) оказывается событием возникновения такого опыта.

Такое событие не фиксируется ни в какой определенной точке времени, не ограничено временем, но свершается всегда там и тогда, где и когда воспринимающий (зритель, читатель, слушатель, исполнитель) вступает в общение с ним. Таким образом можно сказать, что искусство – и литература – существует как параллельная Вселенная для человечества, у которого что-то не получается в наличной реальности и для того, чтобы это что-то случилось, произошло, ему необходимо пространство этой Вселенной. При этом искусство и литература являются Мультивселенной – то есть наличием бессчетного количества подобных опытов – событий, открытых и засвидетельствованных авторами, создавших свои произведения о них. Наиболее емко и точно это изложено Б. Пастернаком в «Охранной грамоте»:

«Нагибаясь на бегу, спешили сквозь вьюгу молодые люди, и […] больше всех личных побуждений подхлестывало их нечто общее, и это была их историческая цельность, то есть отдача той страсти, с какой только что вбежало в них, спасаясь с общей дороги, в несчетный раз избежавшее конца человечество. <…> А чтобы заслонить от них двойственность бега сквозь неизбежность, чтобы они не сошли с ума, не бросили начатого и не перевешались всем земным шаром, за деревьями по всем бульварам караулила сила, страшно бывалая и искушенная, и провожала их своими умными глазами. За деревьями стояло искусство, столь прекрасно разбирающееся в нас, что всегда недоумеваешь, из каких неисторических миров принесло оно свою способность видеть историю в силуэте. Оно стояло за деревьями, страшно похожее на жизнь, и терпелось в ней за это сходство, как терпятся портреты жен и матерей в лабораториях ученых, посвященных естественной науке, то есть постепенной разгадке смерти» (выделение и подчеркивание – Ф. О.).

Каков этот случай – случающееся, событие – в наиболее выразительном и решающем своем выражении? Человек на определенной стадии жизни не может осуществить то, что по предписаниям сохранности и продолжения рода он осуществить обязан. Он не проходит инициацию. Человек должен уйти из рода, иными словами, в пределе – умереть или погибнуть. Он этого по каким-либо причинам не делает. Что происходит с ним в этот момент? Ему навстречу приходит и открывается область искусства. Пространство, в котором возможно то, что «невозможно» в «исторической цельности». История – череда известных и повторяющихся фактов – заканчивается. Начинается онтология – свидетельства событий небывалого и небывалых событий. Также и почему во все времена искусство и литература заговаривают с человеком не только на небывалом языке о небывалых событиях, но и встречает его с героями и существами, размыкающими пределы человеческого. Иными словами, почему искусство и словесность зарождаются на самых ранних стадиях там и тогда, где (и когда) осуществляется первоначально религиозная практика?

По той же причине: жизненно важной (sic!) потребности рода не оставаться в своих пределах, его способности быть только в том случае, если и когда он осуществляет задачу не только своего воспроизведения, но и (как следствие главного) сохраняет свою память не о событиях, но о себе во времени, главным же образом – получает возможность осознавать свое состояние и положение сообразно с фундаментальными принципами бытия, его сущностями и категориями, структурами, закономерностями и событиями.

Так что же такое литературный факт?

Читать далее>>>



Также в номере:
1. Литературный факт: мир среди миров
2. Лучшие из лучших: Меняющие реальность
3. «Хладнокровное убийство»: от факта к тексту
4. Дневники Андрея Тарковского
5. [не]вымышленные истории о привидениях
6. Жанр номера: Хроника
7. Советский Союз 1947 года глазами американцев: «Русский дневник» Дж. Стейнбека
8. Как литература меняет восприятие реальности
9. Гений въедливости – Набоков как литературовед
10. Метафизика как наука: о путешествии фактов между астрономией и поэзией



Рисунок tec_tecky, 1992

Б. Л. ПАСТЕРНАК Н. С. РОДИОНОВУ
29 янв. 1958 г.


Дорогой мой Николай Сергеевич!

Пишу Вам в постели. Опять со мной обычное мое несчастие, — нога и колено. Страшно мучительно, но, кажется, на этот раз обойдется без больницы. Пользуюсь случаем принести безмерную, безмерно запоздалую благодарность Валерии Дмитриевне за Пришвинские (и — наполовину ее) «Глаза земли» (1). Я их стал читать еще летом, будучи в Узком, и поражался, насколько афоризм или выдержка, превращенная в изречение, могут много выразить, почти заменяя целые книги. Но потом кто-то у меня зачитал книгу, и я надолго с ней расстался. Конечно, я потом припомню, чья это вина, и добуду ее назад. Я Вас обоих (ничем насильственно не соединяя Вас) страшно люблю и пишу Вам эту записку в слезах. Я плачу оттого, что во-первых больно мне, затем оттого, что за стеною играют Скрябина (2), главным же образом, от восторга: от сознания того, какую стройность вложил Бог в жизнь каждого, почти как бы выстроив из нее церковь Себе (3) (если только в этой мысли нет ереси или кощунства).

Николай Сергеевич, в Астаповском отрывке (4) постоянно повторяется опечатка, которая сохраняется, сколько я ее ни выправляю. Тут не два раза «успокоился», а первый раз успокоился, второй же раз — упокоился, т. е. таким образом фразу следует читать так: «Было как-то естественно, что Толстой успокоился, упокоился у дороги» и т. д. Со мной случилось много баснословно непредвиденного, и это, кажется, на всю жизнь будет иметь такое же неожиданное продолжение, — я говорю о судьбе моих работ и о душевных нитях, которые ко мне вдруг неожиданно протянулись с разных концов света.

Крепко Вас и В. Д. целую. Пусть она простит меня. Ваш Б. П.


(1) М. М. Пришвин. «Глаза земли». М., 1957. Книга составлена из дневников Пришвина после его кончины вдовой писателя Валерией Дмитриевной.
(2) В соседней комнате играл Станислав Нейгауз.
(3) I Кор. 3, 16—17: «Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас? Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог: ибо храм Божий свят; а этот храм — вы».
(4) Речь идет о гл. 14 (ч. «Девятисотые годы») очерка «Люди и положения», посвящ. поездке в Астапово в ноябре 1910 г. на похороны Льва Толстого.

Profile

Oellie Halcyon-Kingfisher_Main
tec_tecky
Хэльга Хэлсиен — Элли [Олли] Кингфишер

Latest Month

May 2017
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com